«Вести» продолжают знакомство с украинцами, которые смогли добиться невероятных успехов за границей и заставили восхищаться собой весь мир. Наш сегодняшний герой — ученый с мировым именем Юрий Глеба, который родился в закарпатском селе Шаланки. В свое время он стал самым молодым членом Академии наук Украины, а сейчас делает революцию в области медицинской биологии в Германии.
В середине 70-х годов имя Юрия Глебы прогремело на весь Советский Союз — журнал «Доклады Академии наук СССР» опубликовал его статью о сенсационном открытии в области генетики. Совместно с коллегами украинец нашел возможность получать гибриды растений без традиционного скрещивания. Позже этот вклад киевских биологов в науку признал весь мир! Глебу награждали европейскими премиями, а шесть ведущих научных академий мира пригласили его стать их членом. Премии он вложил в открытие Киевского института клеточной биологии и генной инженерии и… уехал работать за рубеж, где сменил направление своих исследований. Что заставило его уехать и чего добился за рубежом — ученый рассказал в интервью «Вестям».
— Каким было ваше первое открытие?
— Волнующим моментом было, когда я работал над своей кандидатской диссертацией. Потому что тогда зародилась идея, что клетки растений, например, листа, можно выделять, убирать их сложную оболочку, сливать вместе с другими и получать гибриды растений, которые не являются результатом обычного скрещивания, когда пыльца опыляет пестик. Это все было очень интересно в начале 70-х. В мире только три группы участвовали в этой гонке. Одна из групп была американской — и, как потом оказалось, она больше врала и фантазировала, чем делала открытий. Очень мощная группа была в Западной Германии. Но когда мы встретились впервые на Международном ботаническом конгрессе в Ленинграде в 1975 году, было очень приятно увидеть, что наши результаты куда более глубокие и отвечают на значительно большее количество вопросов генетики, нежели результаты немцев. В тот момент профессор Георг Мельхерс, директор Института Макса Планка, пригласил меня в Западную Германию поработать у него. Два года меня не выпускали из страны. И вот, наконец, в 1977 году я стал вторым советским биологом, которому разрешили стажировку в ФРГ в то время. А чтобы я не вздумал не вернуться, моих жену и дочь оставили здесь.
— Сколько вы там провели времени и что вынесли для себя?
— Полтора года. Это был Институт клеточной биологии Макса Планка в городе Ладенбурге. Тогда в сотрудничестве с немецкими учеными нам удалось доказать, что клетки растений далеких видов, которые обычно не скрещивали, можно скрещивать и выводить гибриды. Пока я работал там, в Киеве оставалась группа моих коллег, которые старались двигаться дальше. И я им присылал оттуда необходимые реактивы. Позже эти работы позволили мне вернуться и защитить докторскую. В результате Украинская академия наук пошла на смелый шаг, и в 1985 году я стал самым молодым членом академии в то время.
— После вы еще выезжали за границу до развала СССР. Не подозревал ли КГБ в вас шпиона?
— Все было довольно коррумпированно. Сотрудники органов пытались выяснить, что я там делал и нет ли утечки наших результатов. Но при этом они просили привезти им какую-то определенную удочку или теннисную ракетку. Эти вещи, которых не было в Советском Союзе, становились объектами вожделения. И как же было упустить возможность поживиться за счет счастливчика, который туда едет? А для меня это было легким способом поддерживать нейтралитет в этой игре. Впервые с семьей меня выпустили в Болгарию. А в 1989-м — на получение премии Кербера в Гамбурге. В то время это была не личная премия, как Нобелевская, она выделялась на финансирование научных работ. Огромные по тем временам деньги — полмиллиона немецких марок — я потратил на создание Института клеточной биологии и генетической инженерии.
— Представляю, как вас взволновало сообщение о премии. . .
— У комитета премии были представители, которые посещали места, где базировались претенденты. И я стал подозревать, что премия может случиться, когда два высокопоставленных члена этого комитета приехали в Киев на два дня. Один из них, кстати, получил жутчайшее расстройство желудка, и мы все пытались его лечить. Тем не менее сам визит был очень приятным, потому что они увидели: проводить исследования в наших условиях тяжелее, чем западным ученым. Ну а когда получил премию, это уже были глубокие горбачевские времена, страха было мало и можно было что-то требовать. И вот я тогда заявил, что не поеду на вручение без семьи. Происходило все в Гамбургском оперном театре. Мистер Кербер, который основал премию, еще был жив и позаботился, чтобы мероприятие выглядело очень аристократично. Но для меня и жены сидеть за столом, где по каждую сторону от блюд лежат по 6–7 ножей и вилок, было непривычно. Все это слишком сложно для человека, который иногда не знал, что съесть на ужин, когда в магазинах не было даже мяса. И этот переход от одной действительности к другой был очень жестким для моей жены Долоресы.
— Как получилось, что вы, создав здесь Институт клеточной биологии в 1990 году, уже в 1992-м работали в Принстоне, в частной компании American Cyanamid?
— Это была вынужденная мера. На то время мы уже не работали на деньги Академии наук, а зарабатывали сами, с помощью внешних сотрудничеств. А с этой компанией я сотрудничал уже два года. И когда приехал в США в очередной раз, то поступило предложение поработать для них. В конце 1991 года я приехал туда с семьей. У меня был выбор: заниматься наукой профессионально, с достойным финансированием, что особенно важно в области биологии и генетики. Или сидеть дома и играть в игры: мне предлагали пост министра науки, можно было бороться за какие-то более высокие посты в Академии наук, но наукой можно было серьезно заниматься только за рубежом.
— Вы ведь сейчас руководите компанией, которая занимается выведением новых препаратов на основе растений?
— Совершенно верно. Сейчас я работаю в отрасли медицинской биологии. Я создал компанию Nomad Bioscience GmbH в 2008 году, до того у меня была компания Icon Genetics AG, основанная в 1999-м. Мы продаем инновации. Приходим к большой компании и предлагаем им разработки для новых препаратов — антибактериальных или антивирусных. Показываем, как все это работает — на животных, иногда даже на человеке. Большие компании не умеют, как правило, делать открытий. Но они умеют лучше доводить все до готового продукта. Ведь создание биотехнологических продуктов, в том числе лекарств, это время и деньги. Один препарат — от открытия до поступления в продажу — может стоить миллиарды долларов и требует 12–15 лет.
— Что вы уже разработали?
— Мы разрабатываем новые препараты, которые являются сильными антибактериальными лекарствами, но не являются антибиотиками. Сейчас получили разрешение на применение первого нашего препарата в США. Также производим вакцины в растительных клетках растения, которые лечат лимфому. Это новые варианты вакцин, основанные на том, что рак — это что-то индивидуальное, и лучше бороться с ним, учитывая мутации в клетках конкретного пациента. Мы довели эти вакцины до клинических испытаний и ведем переговоры с одной из американских компаний об их реализации. Третья форма — вакцины против норовируса, который является наиболее частой причиной диареи у пациента, хотя мы всегда это списываем на бактерии.
— А какое из своих открытий вы считаете самым важным и нужным?
— Думаю, когда мы в Icon Genetics разработали процессы, позволяющие чрезвычайно эффективно получать из растений белки, а в промышленном медицинском смысле — антитела. Например, набор антител, который нейтрализует вирус Эболы был произведен с помощью нашего процесса. Мне часто задают вопрос, почему я не делаю этого у себя дома, в Украине. Тут простой экономический расчет. Чтобы доводить эти работы до ума, мне нужна стандартная группа ученых и адекватное финансирование. Моя группа насчитывает около 30 человек. Проводить исследования и выплачивать зарплаты — все это стоит порядка 150–200 тыс. евро в год на человека. Моя компания тратит как минимум 5–6 млн евро в год. Поясните, как бы я это мог делать в Украине? В 90-х годах украинская наука была далеко-далеко впереди, скажем, уровня развития наук в Польше, Чехословакии, а теперь наоборот. Правящая элита Украины в науке не нуждается, она обучает детей за границей. Кроме того, они привыкли паразитировать на технологическом прогрессе, который приходит из-за границы. Печально, но факт.
Материалы по теме:
Маэстро, музыка! Украинка стала главным дирижером оперы в Австрии Как повелитель цветов из Украины Владимир Каневский покорил США