Если у украинцев не получается найти хорошую работу дома, ее они готовы искать по всему миру, чтобы добиться лучшей жизни. Кто эти наши земляки, которые заставляют мир восхищаться своими талантами? О них «Вести» расскажут в новом проекте «Успехи наших в мире».
Его сирень хочется понюхать и хочется провести пальцами по дивным кудрям лепестков его разноцветных мальв. . . Но роскошные цветы Владимира Каневского дарят непривычные тактильные ощущения, ведь они – из фарфора. Сегодня с уроженцем Харькова стремятся работать ведущие дизайнерские дома мира, его изделия стоят тысячи долларов и украшают интерьеры домов мировых знаменитостей. И трудно поверить, что наш земляк не один год перебивался буквально с хлеба на воду. О том, как можно начать жизнь с нуля в США, найти себя и обрести успех и известность на весь мир, Владимир Каневский рассказал в интервью «Вестям».
За час в церкви просят 50 грн. Украины развернули бизнес на ПасхеКогда-то Владимир выучился на архитектора, мечтал застраивать страну красивыми зданиями. В поисках возможности для реализации этих идей он и поехал из Харькова в Ленинград. Там какое-то время работал по специальности, пробовал себя и в искусстве скульптуры. Но город на Неве не принес ему счастья. И тогда они с женой решили махнуть в поисках мечты за океан.
Фото: art-salon. eu
— Переехать в Нью-Йорк у меня было много причин, и основная состояла в том, что я хотел лучшей жизни, — говорит Владимир. — В СССР я остался без работы, и все как-то начало сыпаться. Это был 1989 год — можете себе представить, какие тогда были времена.
Первый ландыш обернулся блиномРисковый парень приехал в Америку на голое место, практически без денег — откуда сбережения у безработного архитектора?
— У меня не было буквально никаких предложений. Не помню, сколько именно денег у меня было, может долларов 300–320, — смеется, — что-то в этом роде. В Нью-Йорке я увидел объявление от какого-то интерьерного дизайнера, что нужно сделать дыню из фарфора. До этого фарфором я не занимался вообще никогда. Но очень уж нужна была работа. Я поехал к нему, мы познакомились и пообщались, хотя на английском я тогда почти не говорил. Но как-то поняли друг друга. После этого я поехал и купил маленькую печку для обжига фарфора. И потом я начал делать какие-то декоративные овощи, еще что-то.
Владимир пробовал экспериментировать, даже сделал тарелку. А потом к нему вдруг пришла мысль сделать маленький цветочек.
Мелания Трамп подарила жене премьера Японии скульптуру от украинского мастера
— Это была совершенно ужасающей формы гвоздика. Ярко-синего цвета почему-то, не было других красок, по-моему. Стебель и листья я спаял над газовой горелкой. И понес этому человеку. Он очень удивился, спросил, что это. Но после этого я стал делать еще цветы. Сделал ландыш. И постепенно стали накапливаться техника и технологии. И стал лучше получаться фарфор. Это довольно трудный материал, очень высокая температура, он капризный, нужно лепить — а в печке он становится мягким и гнется. Делая свой первый ландыш, я всю ночь сидел перед печкой, потому что по ночам лучше электричество — напряжения больше в сети. И я переключал печь — ее нужно было регулировать вручную. А утром, когда печь остыла, я увидел, что ландыш мой превратился просто в блин. Для фарфора это нормально, нужно знать, как обжигать.
Он сидел над печью месяца полтора, прежде чем стало вообще что-то получаться.
— Сидел просто круглыми сутками. Слепить было довольно просто, но было очень много технических трудностей. Фарфор — это такая штука, что даже фабрики знаменитые, такие как Мейсон, имеют огромное количество брака. Когда открывают печь, то отсеивается большой процент — это естественное состояние. И если вы в музее, например от Мейсона, увидите фарфоровую фигуру, то часто на ней можно найти трещины, дыры какие-то, что образовались при обжиге. Но эти вещи все равно ценятся.
До размаха фабрики Мейсона Каневскому тогда было еще очень далеко. А возможность отдавать свои изделия в магазин дизайнера давала крохи доходов.
Фото: art-salon. eu
— Коммерческие способности у меня где-то на двойку с плюсом, ну, может быть, на тройку. Зарабатывать я стал, уже когда появилась мастерская. Но пока все это осваивал, то буквально с хлеба на воду перебивался. Было очень, очень тяжело. Тем более, что это недешевое производство, хотя бы потому, что нужно иметь мастерскую, а снимать ее в Нью-Йорке — дорого. С другой стороны, мне повезло, я сразу попал в магазин, в котором покупали вещи богатые и известные люди, появилась некая популярность почти сразу. Хотя это не принесло больших денег, но способствовало тому, что обо мне узнавали.
Не дождавшись, пока муж обретет славу и достойный доход, его оставила первая жена. Владимир остался один. И ему понадобился запас терпения на добрый десяток лет, чтобы побороть ту малоперспективную ситуацию, в которой он оказался.
— Прорыв наступил, когда мне позвонили от Диора и предложили работать с ними — это очень сильно помогло мне для статуса. Появились коллекционеры, которые покупали мои вещи. Ну и за последние 25 лет кое-что, конечно, изменилось. С улучшением качества вещей у них появилось свое лицо, и люди стали это ценить. Ну и когда бьешь все время в одну точку и много работаешь, то обязательно перейдешь в другое качество по всем параметрам.
«Были мысли сменить занятие»А 13 лет назад в его жизни появилась Она. Эдита.
— Познакомились мы обычно, на вечеринке. И через год поженились. Тогда Эдита была богата. Она покупала дома, перестраивала их как менеджер и продавала. Но у меня есть свойство: все, к чему прикасаюсь, перестает быть золотом, — смеется. — Поэтому, повстречавшись со мной год, она полностью растеряла свой бизнес, все пришло в упадок. И мы начали сначала.
— Уже не сначала, ведь вы на тот момент уже вышли на ровный путь…
— Не совсем так. Как раз к моменту знакомства с Эдитой я подумывал о том, чтобы завязать с фарфором и вернуться в архитектуру. Я даже делал два проекта в Москве, и это было очень приятно, потому что я любил заниматься архитектурой, а это была возможность, заработал денег…
— Неужели были мысли все бросить и вернуться на постсоветское пространство?
— Нет, мыслей вернуться никогда не было. Но были — по поводу смены занятия. У меня тоже настал период застоя. Я считал, что это путь никуда не ведет, все завязло и приносило слишком мало денег для нормальной жизни, не удовлетворяло требованиям, которые я выдвигал к работе. Хотя я очень много работал, но был серьезный спад заказов. Была очень большая выставка фарфоровая в Нью-Йорке, должен был начаться бум продаж, но этого не произошло. А потом была публикация в журнале большая, красивая, и снова пошло движение, я стал постепенно набирать клиентов.
Владимир с Эдитой довольно быстро стали работать вместе на один семейный проект.
Украденную на Софийской площади писанку с таксой нашли в траве
— Разделение такое, что я делаю изделия, а она — общается с заказчиками. Эдита развита в области коммерции гораздо лучше, чем я. Но в жизни все переплетается: я тоже общаюсь с заказчиками, ведь это такая область, где нужно много общаться с людьми, и многие из них стали нашими друзьями. А она — участвует в оценке вещей, у нее хороший вкус и есть страсть, которая нужна для этого дела. Когда я что-то делаю, то спрашиваю ее мнения. Ну и часто она что-то делает, у нее хорошие руки, потому помогает мне: есть части какие-то, вот она их сама собирает на свой вкус. Эдита — половина этого бизнеса сейчас.
Фото: art-salon. eu
Стручки гороха — на колокольчики— Вы как-то говорили, что главное — воссоздать характер цветка. Вот сирень ваша — она какая?
— Я говорил не совсем об этом. Мое занятие очень похоже не только на скульптуру, но и на архитектуру. Там у каждого дома есть характер — он может быть мрачным, веселым, но для профессионалов там есть значительно более тонкие характеристики. Точно так же и здесь: я задумываю вещь с каким-то характером и потом из этого создается цветок. А вот характер конкретного цветка меня мало интересует, это средство высказаться. Иногда мне хочется сделать что-то большое и агрессивное, например. Тогда там могут быть даже ромашки и пионы… А хочется создать что-то нежное и удивительное — тогда незабудка для этого подходит лучше, чем… кактус! Важную роль играет материал, ведь у материала тоже есть характер. Я очень люблю ботанику, и меня очень волнует устройство цветка, как он возник в ходе эволюции, как он живет. Я получаю удовольствие, когда разбираюсь с этим. Но все равно это скульптура, и ради нее я могу нарушить законы ботаники. Если мне нужны более крупные формы, а листья у цветка мелкие, я могу взять их от другого растения — то, что подходит по фактуре, и не очень задумываюсь по этому поводу. Например, эпомея, то есть колокольчики, я на них уже традиционно вешаю стручки гороха. Другая вещь, но еще никто не жаловался, что я не точно передаю суть. Хотя, кстати, иногда я ботанически передаю ее действительно точно.
— Как долго вы работаете над своими цветочными композициями?
— Нельзя определить точный срок. Сначала я делаю много цветов, и потом они лежат просто в ящике. Это обусловлено техническими особенностями: печь большая и нужно помещать туда сразу примерно сто цветов. И они лежат и ждут своего часа… Потом мне приходит в голову сделать что-то с металлической частью. И когда доходит до отдельной композиции, все составляющие у меня уже готовы. Что забирает много времени — это придумать способ, как делать тот или иной вид цветов. Сирень, например, я пробовал года три: разные способы, методики, не мог понять, как мне ее оформить, все не получалось. И лишь потом пришло озарение.
— Насколько дороги ваши работы?
— Все зависит от самой работы. Конечно, если это большая композиция сирени, то она может стоить и 100 тысяч гривен. Америка страна очень богатая, многие люди могут себе это позволить. Но есть вещи, которые можно купить за тысячу долларов. И многие небогатые люди покупают отдельные предметы на подарки или для себя. Иногда бюджет человека совсем мал. Например, звонит какая-то бабушка, говорит: «Ой, как мне хочется приобрести хоть что-то из ваших работ. Но у меня только $300». И мы ей уступаем… Это трудно делать, потому что вкладывается много денег и труда, чтобы получить одну вещь, но иногда можно сделать человеку такой подарок. Хотя мы, конечно, делаем подарки друзьям.
— Есть ли у вас произведения, с которыми вы ни за что не расстанетесь, даже несмотря на то, что Эдита настаивает на коммерческом успехе этой вещи?
— Отказать Эдите я ни в чем не могу. Но, как правило, это происходит так: мне очень дорога какая-то вещь, я ее не отпускаю. А потом наступает момент, когда это устаревает, я создаю уже что-то другое. И уже совершенно спокойно отдаю. Хотя не так давно меня пригласила домой одна тетка, которая покупала мои вещи еще в начале 90-х годов. И я нашел у нее совсем старые свои произведения, понял, что в них есть что-то особенное для меня. Пытался купить их назад, но она держалась как настоящий комсомолец, устояла и не продала.
«Принцесса за ужином — тетя как тетя»Фарфор подарил Каневскому много встреч с другими одаренными людьми. Теперь среди его друзей есть знаменитости мирового уровня.
— Например, звонок по телефону: «Добрый день, это Оскар де ла Рента. Я хочу прийти к вам в студию». Он приходит и покупает много вещей, ты общаешься с этим человеком, фотографируешься с ним. А потом он предлагает делать совместно ювелирную линию. Или вот мой самый первый ландыш купил Валентино Гаравани.
Интересно было, когда позвонила какая-то женщина, которая сказала: «Меня зовут Глория, я хочу у вас что-нибудь заказать». Я сказал, чтобы прислала е-мейл, описала заказ, чтобы мы могли общаться предметно. Она прислала письмо по электронке, а там прям гербы (родовые. — Авт. ) вместо подписи. Оказалось, что это немецкая принцесса Глория Фон Тур унд Таксис. Мы подружились, она к нам на ужин пару раз приходила.
— Как принцесса проявляла себя в общении за ужином?
— Тетя как тетя. Мы говорили на всякие темы. Она часто ездит в Нью-Йорк, у нее здесь квартиры. А как-то у нее на наряде сломалась пуговица. Она прислала мне е-мейл: нужно идти на прием, но вот такая неудача, и попросила меня что-нибудь сделать с нею. А там такая пуговица – большая, с гербами, такой другой не сыщешь. Я ей что-то там припаял, она осталась довольна. Или у нас есть фотография, когда я ее учу делать листики из меди, Глория сидит и чего-то там молоточком выколачивает.
А наиболее ярким клиентом и другом мастера стал один из самых дорогих и знаменитых дизайнеров интерьеров в мире, ныне покойный Альберто Пинто.
— Мы были с Эдитой в Париже по делам, как вдруг позвонил один из клиентов российских и неожиданно говорит, что Альберто Пинто хочет со мной познакомиться. А мы в Париж прилетели всего-то на три дня. Я недоумевал, откуда он может обо мне знать. Мы созвонились и пришли к нему в гости, у него прямо возле Лувра была мастерская. И он сказал, что уже 10 лет собирает мой фарфор.
Фото: art-salon. eu
— Представляю, как вам было приятно…
— Да, очень. Он держал мою большую супницу, прижимался к ней щекой. Он покупал все у Диора в Париже, просил хозяйку Диора дать мои координаты, чтобы связаться напрямую, но та держалась, как крепость. Это жадность, ведь Альберто был очень крупным покупателем и, как правило, ему давали все, что он хочет.
Потом мы сделали с ним несколько очень интересных работ для клиентов. Альберто предлагал мне делать огромные букеты для залов дипломатических приемов. Но, к сожалению, он потом сильно заболел. И уже даже когда Альберто был совсем плохой, от него прибыл человек и заказал сервиз, это был самый большой сервиз, что я когда-либо делал, на 264 предмета! После этого он, к большому сожалению, умер, и сотрудничество и дружба прекратились.
Но ремесло дарит мастеру не только приятные встречи. Бывают и критика, и зависть. Каневский научился воспринимать их с пользой для дела.
— Не сочтите за кокетство, я не любитель слащавых похвал. Они мне не дают никакой зарядки и не трогают за душу. А вот когда есть разговор профессиональный — в форме критики или нет, то это гораздо интереснее. Но проблема в другом. Я вот прямо сейчас столкнулся с тем, что должна была быть публикация в журнале Architectural digest, но меня подсекли, потому что влезла одна дама, которая хотела быть там упомянутой. Я отказался ее туда пустить, и она сделала так, что публикация не вышла. Это бывает достаточно часто. Подражатели тоже бывают, причем, это интересно, когда люди стараются сделать что-то талантливое и делают интересные похожие вещи. А бывает плохое подражательство. Была одна дама в Техасе, она пыталась копировать все, что я делаю, но делала это плохо, так как у нее не хватает квалификации. Она даже полностью скопировала веб-сайт и тексты, которые написаны там с очевидным русским акцентом, переписала под себя, на свой техасский веб-сайт, — смеется.
В Украине был один раз. 40 минут— Вас еще что-то связывает с нашей страной?
— Друзья институтские и даже школьные. Их много — тех, кто мне дорог. Мы переписываемся и созваниваемся по скайпу довольно часто.
— Вы следили за теми событиями, которые развивались у нас последние три года?
— Я не очень хочу рассуждать на эту тему. Я связан одинаково и с Россией, и с Украиной, и меня эти отношения не радуют. Также мне, в принципе, сильно не нравится то, что сегодня делается в мире. Дело идет к неприятным событиям для всего человечества.
— Вы посещали Украину с тех пор, как уехали?
— Один лишь раз я был буквально 40 минут: прилетел на самолете и улетел сразу. Когда я возвращался к архитектуре, то один из домов был как раз в Украине. Тогда отношения между Россией и Украиной были намного лучше и нужно было посмотреть место для строительства нового объекта. Поэтому мне нужно было быстро посмотреть и улететь назад. Хочу съездить, но Америка далеко, не получается выкроить время.
— Вы работаете с утра и до поздней ночи. А что еще может дарить вам радость, отдых?
— Здесь же очень, я бы сказал, слишком активная светская жизнь… У нас с Эдитой часто бывают скандалы: «Ну сколько можно, это уже восьмая вечеринка кряду! Каждый день, я не могу больше!». Но я очень, очень люблю музеи. В Нью-Йорке столько музеев, что можно гулять до бесконечности, и это для меня разрядка. Мой любимый — фантастический музей изобразительного искусства (Метрополитен-музей. — Авт. ). Я обожаю там бывать, потому что там и атмосфера потрясающая, хожу туда с блокнотом, рисую, иногда думаю, там можно посидеть с коктейлем или стаканом вина, можно послушать музыку. Есть еще The Frick Collection — маленький совсем музей, где одни шедевры. Я — музейный человек, могу ходить в музей пожарного дела или музыкальных инструментов. Когда я в Питере жил, то тоже наслаждался. Когда я бросил архитектуру и занимался немного живописью, немного скульптурой, то бывал в Эрмитаже каждый день. Садился в машину, бросал ее прямо у входа, заходил — и сразу чувствовал себя здорово!